Новости

Почему всё чаще российские граждане выбирают лечение в Израиле

 

Мы не можем производить бинты, но запрещаем импортные томографы

Сравнивать уровень и доступность медицинской помощи у нас и в развитых «капиталистических» странах, которые в действительности являются социалистическими - не имеет смысла. Так откуда же взяться нашей хорошей медицине?
Алексей Масчан является заместителем директора Федерального центра детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Д. Рогачёва, членом экспертного совета фонда «Подари жизнь». А. Мосчан широко известен как врач, который осуществил сотни пересадок костного мозга детям с онкологическими заболеваниями. Как настоящего профессионала и врача от Бога его не может не волновать состояние отечественной онкологии и гематологии, а если быть до конца откровенным – это его боль.

Можно ли верить российской статистике?

- Как вы считаете, достижения российской медицины в области лечения онкологических заболеваний можно сравнить с достижениями мировой медицины?

- Начнём с самого главного: мировая медицина – это 20-25 высокоразвитых стран, отставание от которых у нас просто катастрофическое, невзирая на мнение и утверждения наших отдельных онкологов. По всей видимости, наши официальные лица видят только ту ситуацию, которая есть в ведущих центрах и то далеко не во всех и только лишь самую показательную сторону. Правда проста и неприятна: мы отстаём от ведущих стран не только в диагностике, но и в результатах лечения онкологии.
Конечно, можно сказать о какой-нибудь сотне стран, в число которых входит, например Руанда, входящих в состав ООН и которые мы опережаем. Можно ли этим гордиться?
Мы существенно отстаём от Германии, Англии, Израиля и даже от некоторых бывших участников СССР. Как это ни прискорбно, но наши усилия уходят лишь на биение в грудь и доказательство самим себе, что мы ничуть не хуже, а порой даже лучше, чем остальные. Хотите пример официальной риторики? «Вот в Германии не смогли одолеть недуг, который и мы здесь не смогли вылечить».И в развитых странах есть недостаточно хорошие врачи, но в общем уровень развития например в Израиле в разы выше, чем в нашей стране, поэтому об этом даже говорить не стоит.

- Наше отставание отражено в статистике?

- Сначала надо ответить на вопрос, сколько раковых больных реально проходит лечение в онкологических центрах. Дело в том, что очень большая часть пациентов с раковыми заболеваниями или вовсе не попадают на приём к онкологам или проходят лечение в районных больницах, которое направлено лишь на купирование симптоматики.
А дальше они просто умирают от раковых болезней. Такие цифры, конечно же, нигде не отражаются. Есть статистика по лечению зарегистрированных больных, которые находятся в лучших социальных и материальных условиях. Исходя из этого наша статистика, которой так любят оперировать руководители, - это сплошная ложь.
Допустим, если вы слышите данные, что в каком-нибудь «Центре Х» процент выздоровевших составляет девяносто процентов – просто не здоровайтесь с такими ораторами за руку, потому что это ложная информация. В своём центре я могу достигнуть и стопроцентной выживаемости пациентов, правда, при условии, если буду выбирать самых благоприятных больных. И если их своевременно выписывать из больницы, мы будем иметь сто процентов случаев с положительной динамикой. Манипуляции такими данными – это не достойно и отвратительно.

- Каковы причины такого катастрофического отставания от ведущих стран?

- В СССР была очень плохо развитая медицина, особенно, если говорить о последних его годах. Можно сказать, что только детская медицина сохранила хорошие стороны советского здравоохранения, в число которых входит доступность докторов, относительно невысокие цены на препараты.
В то же самое время мы впитываем как губка самые худшие стороны медицины западной – не полную доступность докторов, огромные цены, трудности с равным вовлечением пациентов в процесс лечения. Доступность нашей медицины в сравнении с медициной «капиталистических» стран, не идёт ни в какое сравнение.
Какие предпосылки у нас для хорошей медицины? Наше образование? Нет. Мы производим своё медицинское оборудование? Нет. Производим лекарственные препараты? Нет. У нас не принято стимулировать последипломное образование медицинских работников. На то, чтобы стать врачом и отвечать за жизнь пациента в нашей стране достаточно семи лет, а во Франции или США – двенадцать, тринадцать.
Если состояние всех этих базовых элементов, на которых зиждется медицина у нас хуже, можем ли мы не отставать от развитых стран?

- Плюс ко всему этому постоянным вопросом остаётся вопрос материальный…

- Об этом я даже не упоминаю. Российские затраты на медицины в несколько раз меньше, чем в иных странах. Не так давно у нас была делегация от голландского парламента. Оказалось, что процент отчислений на медицину в бюджете у нас одинаков. Вот только населения у нас в десять раз больше.

- Совсем недавно на обсуждение был вынесен проект правительственного распоряжения об ограничении закупок за счёт бюджета медтехники зарубежного производства. Вы встречали томограф, который был произведён на территории Таможенного Союза? Есть в России подобное оборудование?

- Не так давно мы составляли перечень оборудования необходимого для нашего центра. Сто позиций – всего две российские. Что-то производится и в России, но качество и технологии оставляют желать лучшего. О чём говорить! У нас бинтов нормальных выпустить не могут! Тридцать лет назад и сейчас – бинтом невозможно забинтовать, он волокнится, а в конце не завязывается и не рвётся. Бинты не научились делать, а вы говорите про томографы!

- Быть может, выпуск перечисленного в проекте распоряжения оборудования хотят перенести в Россию?

- Локализация производства – правильный и насущный вопрос. Это же хорошо, когда есть собственное производство. Правда остаётся вопрос – можно ли считать сборку и комплектацию оборудования на территории России собственным производством. У нас собирается около ста тысяч автомобилей «Фольксваген», но это же только сборка… Честно говоря, я не имел чести ознакомиться с этим проектом госзакупок и не питаю ни малейшего желания.

- Если государство прекратит закупку томографов зарубежного производства, кто их будет покупать?

- Это дорогостоящее оборудование, как и его обслуживание. Покупка такого рода оборудования коммерческими структурами подразумевает их окупаемость. Как результат непомерно высокие цены на диагностику. Тогда за что мы боремся: за доступность медицины или за чьи то коммерческие интересы?

- Официальные источники на это говорят, что по национальной программе было закуплено огромное количество томографов, и нужно сначала научиться эксплуатировать имеющиеся. Считая при этом, что количество томографов в нашей стране на душу населения больше, чем в любой другой стране.

- Это действительно так. Но есть небольшая неточность. Томографы необходимо считать не на душу населения, а на площадь, на которой проживает это население. Что касается количества, то закупили их действительно много, но установили там, где ими пользоваться не умеют.
К тому же закупка был произведена без сервисных программ, т.е. томографы не обслуживаются, несмотря на заявления О. Ю. Голодец. И как результат по прошествии одного года они останавливаются. Вот и получается, что и пользоваться не умеем, так теперь ещё и в нерабочем состоянии и нуждаются в многомилионных ремонтах.
Мне приходится иметь дело с радиологами в регионах. Они хорошие специалисты, могут оценить проводимые исследования. Но если томограф попадает к медсестре или технику, который толком не знает о его предназначении, то это совсем другая ситуация.

- Выходит, что после вступления в силу нового распоряжения мы не будем покупать томографы и инфузоматы?

- Да, тогда мы, как и тридцать лет тому назад будем считать на глаз капельки химиотерапии, делаем ошибки в инфузиях, недоливаем, переливаем… Лет пятнадцать назад я видел наш инфузомат – впечатления страшные и без слёз на это смотреть нельзя. Такой инфузомат накачивает в себя воздух, а потом и в вену без проблем, обеспечивает неправильную скорость. Нормальных отечественных инфузоматов я не видел. А, как известно на точном и дозированном введении препаратов основана вся интенсивная терапия медицины.

- Получается, если покупка инфузоматов станет невозможна за счёт бюджета, тогда можно или больницу закрывать или надеяться лишь на благотворительные фонды?

- Таких фондов на самом деле не так много и они не всемогущие. Это «отличный» способ повесить на благотворительные фонды обязанности государства. А оно в свою очередь сможет пустить эти средства на более «полезные» цели.

- И вместе с тем официальные лица с завидной периодичностью утверждают, что фонды работают нечестно и их проверкой должна заниматься прокуратура.

- Прокуратуре было бы неплохо почаще в зеркало смотреть. В нашей стране полно занятий для неё. Таких недобросовестных фондов я не встречал, ну разве что нашумел фонд «Федерация»…
Фонды – это в основном честные и преданные своему делу люди, способные дать отчёт за каждую потраченную копейку. А небольшие технические нарушения – это разве настолько криминально? Порой помощь нужна ещё вчера, а не через месяц и поэтому приходится пользоваться схемами, которые не одобряются государством. Но это совсем не означает, что фонды занимаются воровством.

Смерть в качестве побочного эффекта или время дженериков

- Сегодня у нас всё чаще применяют дженерики ( препараты с однотипным действующим веществом, но с возможностью возникновения различных побочных эффектов по причине неточной формулы), как это отражается на ваших пациентах?

- Это огромнейшая проблема. Наш рынок действительно заполонили дженерики и биоаналоги (аналоги белковых молекул, выпускаемых на основе других технологий, с помощью нехимического синтеза). Их соответствие необходимо доказывать – этого никто не делает, а их всё также закупают. Для того, чтобы доказать их малую эффективность  могут потребовать годы исследований.
Скажем, если общая доза химиопрепаратов при онкологии груди после вмешательства уменьшается на пятнадцать процентов – спустя девять лет результаты лечение абсолютно такие, как в случае, если бы химиотерапию не проводили совсем. Негативный эффект этих препаратов может проявиться спустя три, пять или десять лет, а доказать что-либо будет невозможно.
Это проблема мирового масштаба, но в цивилизованных странах она решена. Там и производителей дженериков в разы меньше и выпускают они лекарства только высокого класса, на предприятиях с высоким уровнем контроля химической структуры, выборочно и многократно.
Для наших больных практически все дженерики приобретаются в Индии или Китае. Китай вообще не имеет государственной сертификации производства лекарств, а только внутризаводской контроль. «Наше предприятие выпускает отличный препарат», - сказал директор, и все поверили.
Даже сами китайцы делятся историями, когда препараты скажем, для инъекций в спинномозговой канал производились на том же оборудовании, которое эксплуатировалось для выпуска других лекарств. И следы веществ, которые оставались после предыдущего цикла, попадая в спинномозговую жидкость, вызывали параличи и другие серьёзнейшие нарушения в нервной системе.

- Были ли подобные случаи у нас в стране?

- Около восьми лет назад нам пришлось столкнуться сразу с десятью случаями сепсиса, причиной которого стали грибы, при использовании хлорида калия, который выпущен новосибирским предприятием на устаревшем оборудовании. Другие случаи мне неизвестны. Мы не приобретаем дженериков. Нас государство выделяет деньги и мы их тратим, как считаем нужным.

- А разве вы не объявляете тендер? А дженерики всё-таки дешевле?

- Это так и избежать этого трудно. В прошлом году была борьба, и Правовое управление при президенте дало поручение подготовить перечень препаратов, которые можно закупать по торговым названиям, а, не исходя из действующего вещества. Правда до сих пор этот перечень не готов и не принят.
Мы предложили следующее: несколько десятков спорных препаратов должны приобретаться по торговым названиям. Это хорошо зарекомендовавшие себя компании, препараты которых применяются в угрожающих жизни ситуациях. Это противораковые лекарства, антибиотики, противотромбозные препараты. Затем начинается борьба юристов, лоббистов, идеалистов. Пока что, к сожалению, идеалисты лечат пациентов тем, что имеют…

- А если помечтать: к примеру, мы вложили уйму денег, чтобы избежать в дальнейшем импортозависимости в медицине. Если посчитать все издержки: исследования, разработки, строительство заводов, когда мы сможет производить те же лекарства, которые сейчас закупаем?

- Надо сказать, что это не такой большой промежуток времени. На исследования эффективности дженериков, за исключением противораковых препаратов, не нужно десятков лет. Они проводятся на ограниченных группах больных, но они должны быть проведены. Если же говорить о наших инновациях в области фармацевтики, то мне смешно. Откуда они возьмутся?

- Вы думаете, вы не дождётесь этого момента?

- Нет, я же не вечен. Этим лекарствам просто неоткуда взяться. Для этого нужно просто сравнить количество занятых в разработках препаратов на Западе и у нас в стране. Из самой востребованной тысячи препаратов ни один не разработан в России. В эту сферу не вкладываются деньги. Нет людей, нет оборудования.
Представьте, что некто создал производство и собрал там пятьдесят исследователей- учёных, работающих над синтезом новых препаратов. Он может решить, что находится в центре событий, но на западе над разработкой новых препаратов трудятся огромнейшие корпорации.
Это вечная проблема наших менеджеров, наш менталитет. Они считают, что они наймут талантливых управленцев, дадут средства и всё появится. Но пока они даже не смогли создать достойную и эффективную футбольную команду. Что уж говорить хотя бы об одном препарате? Это невозможно.

Лечение в России есть. Но оно несвоевременное

- Главный детский онколог В. Поляков заявляет: если в России считают, что ребёнок не излечим, то он неизлечим. Были ли примеры, что признанный инкурабельным у нас ребёнок излечивался за рубежом?

- Сейчас таких примеров мало, а раньше было больше, чем достаточно. На данный момент неизлечимые больные, которые попадают в федеральные центры, - чаще всего действительно неизлечимы. Но главная проблема не в этом. Они становятся инкурабельными не потому, что изначально были таковыми, а потому что подверглись неправильному лечению.
Плюс к этому рецидивы опухолей, который устойчивы к излечению. За рубежом они могут быть подвергнуты клиническим исследованиям, а у нас их практически не проводится. На всю Россию мы одни делаем практически всё, что могут за рубежом. У нас прекрасные условия, привилегированные.

- Очереди есть?

- Безусловно.

- Часто ли бывают ситуации, когда вы понимаете, что можете взять на лечение ребёнка через три месяца, но тогда уже будет поздно?

- Да, таких случаев много. Но мы можем дать только документальное подтверждение, что трансплантация может быть проведена через 3-4 месяца. Список ожидания в феврале расписан до мая. В этом случае очень часто родители пытаются попасть в клинику за рубежом и правильно поступают.

- А каким образом они могут получить лечение за границей за счёт государства?

- Им должно быть выдано заключение федерального центра – нашего центра и ещё пары заведений, что в нашей стране они не могут получить должного лечения. Мы же не можем дать такого заключения, поскольку мы имеем возможность проводить такое лечение. Но через три месяца.
Здесь большая ложь. Нами выдаётся заключение, что если лечение невозможно в течение определённого срока, то показано лечение за рубежом. И таких пациентов только у нас как минимум 600 человек в год. Тех, кто умрёт, если не получат лечение в нашей стране.

- Возможно ли в России проведение на 600 операций по трансплантации больше? Чего не хватает: врачей или мест?

- В первую очередь не хватает центров, таких как наш. Не каждому ребёнку в качестве донора может подойти кто-либо из близких, а регистра других доноров мы не имеем. Используем немецкие, французские регистры доноров – и это не страшно, весь мир пользуется общей базой.
Наше государство не оплачивает ничего – ни поиск донора, ни забор, ни транспортировку.
Оплачивается только операция по трансплантации. Но поиск донора – это десятая часть расходов на трансплантацию. Поиск донора – около пяти тысяч евро, забор и транспортировка костного мозга – около двенадцати тысяч евро – оплачивается благотворительным фондом «Подари жизнь». В прошлом году в нашем центре было произведено семьдесят трансплантаций, около ста поисков, которые были оплачены этим фондом.
Собственных трансплантатов мы не имеем. Чтобы создать регистр и находить донора каждому десятому пациенту необходимо около тридцати миллионов долларов на реактивы, плюс около двадцати миллионов на инфраструктуру и зарплату. А кто в России будет пользоваться этим регистром? Я и ещё пару центров? Остальные не делают неродственных трансплантаций костного мозга детям.

- А насколько удовлетворяется потребность в трансплантации костного мозга в России?

- Примерно на тридцать пять процентов: это наш крупный центр, центр в Санкт-Петербурге, онкоцентр им. Блохина на Каширке.

- А что делать остальным шестидесяти пяти процентам?

- Они просто умирают. За рубеж для лечения выезжает очень малая часть больных.

- Если человек готов стать донором, он должен включиться в регистр доноров за рубежом?

- Нет, такой регистр создаётся в России. Но вероятность, что скажем ваш костный мозг, понадобится кому-то из наших соотечественников, весьма мала: один к ста тысячам. За весь период нашей работы в России мы нашли всего двух доноров для пациентов.

Шанс на экспериментальную терапию

- Скажем, фонд «Подари жизнь» ежегодно отправляет около семидесяти пяти детей с нейробластомой на МIBG-терапию за рубеж. Мы также выполняем МIBG-диагностику, но терапия в нашей стране считается экспериментальной и поэтому ненужной?

- Наши официальные лица рассуждают: «Зачем экспериментальная терапия пациентам, которые всё равно умрут?». Порочная логика. Посылать на терапию пациентов, если известно, что они излечатся, причём щадящими методами? На эксперименты идут пациенты, которые не имеют иных шансов. Основываясь на данных этой терапии выносится решение, нужно ли её вообще проводить или быть может проводить её не на последнем этапе, а на более ранних этапах лечения.
Самые эффективные методы лечения рака должны быть на ранних этапах лечения, когда клетки наиболее чувствительны. После того как мы проведём множество курсов химиотерапии и выработаем иммунитет, тогда на самом деле большая часть препаратов будет неэффективной.
А если мы установим препарат, активный хотя бы у какой-то части пациентов в терминальной стадии, следовательно, мы получим информацию о том, что это лекарство можно применить в первую линию терапии и существенно улучшить эффективность лечения, исключая рецидивы и не подводя больных к терминальной стадии. Именно поэтому экспериментальная терапия – большое благо.
Вы спрашиваете меня, что я думаю по поводу мнения хирурга Рябова о том, что зарубежные фирмы используют нас для проведения экспериментов. Я много раз уже слышал это. Это невежество. А. Рябов – отличный хирург, бескорыстный врач, просто хороший человек. Я ему в пояс готов кланяться за его работу, но не за то, что он говорит.

- Из официальных источников, эндопротезирование у нас на высшем уровне. Правда, эндопротезы, даже со слов официальных лиц - немецкие.

- Эндопротезы немецкие, и очень часто операции делают не тем, кто в этом нуждается, а тем, кому необходимо ампутировать конечности. Дело вот в чём: если я прекрасно выполняю эндопротезирование, и рядом со мной это делают ещё пару врачей, то это не означает, что все вокруг делают это тоже на высшем уровне. Зачастую хирурги считают, что если он умеет, то значит и все могут. Отсюда вывод: если я делаю это хорошо, почему же вы говорите, что в России это делают плохо?
Зарубежная медицина тоже имеет свои проблемы цены для русских пациентов в Германии в два разе выше, чем для немецких. Они просто зарабатывают деньги на наших соотечественниках. Это коммерческие проекты и они не лечат бесплатно, а когда деньги заканчиваются, пациентов выписывают. И мы с такими больными имели дело.
Безусловно, если посылать туда на лечение людей, у которых уже трижды был рецидивы, им и там не помогут. Но это отнюдь не означает, что если нам не удалось кого-то излечить, то ему уже нигде не помогут. Просто лечить нужно начинать раньше, а не в тот момент, когда уже всё безнадёжно.

- Следовательно, нужна своевременная диагностика.

- Большая часть новообразований у детей обнаруживается на поздних стадиях.

- Значит, если у ребёнка держится температура, нет сил, вполне возможно, что это не затянувшийся грипп, а поздняя стадия рака? А выявить это должны родители, а не педиатр?

- Ну, в подавляющем большинстве это всё-таки грипп. И даже, если не грипп, то, скорее всего не опухоль. Новообразования обнаруживаются у 4,5-6 тысяч детей в год, а всего детей около тридцати трёх миллионов. На одном участке в клинике – около восьмисот детей. Следовательно, в практике педиатра новообразования встречаются всего четыре раза за всю жизнь.

- Но ведь если он их не обнаружит, все четыре ребёнка умрут.

- Из них два – это лейкоз, а его он не пропустит. Лейкоз обнаружить на ранней стадии не удаётся. Его определяют при изменениях анализов крови или когда вырастают органы. Правда и лечение их в независимости от стадии проходит успешно. Основная проблема – это новообразования первого года и опухоли кости, которые часто возникают после травм. И до тех пор, пока не появятся метастазы или опухоль не разрушит крупную кость, таким больным проводят физиотерапию.

Стерильный бокс: необходимость или излишняя осторожность

- В России после проведения трансплантации ребёнок помещается в стерильный бокс и ему не разрешают пользоваться пластиковыми игрушками до их дезинфекции спиртом, а за рубежом детей посещают в уличной одежде с мягкими игрушками.

- Разрешить посещать детей в уличной одежде, пользоваться детям любыми игрушками, есть любую пищу – значит существенно повысить риск смерти ребёнка от обычных кишечных инфекций. Санитарные нормы у нас и в Германии совершенно разные. Хотя отчасти всё так и есть: многие, предпринимаемые нами меры защиты являются элементарной данью дисциплине.
Общее соблюдение правил, а не отдельного взятого, является причиной того, что инфекций у нас не так много. И основная проблема совсем не в больнице. Угроза возникает тогда, когда больной выписывается и покидает пределы клиники.

- Синегнойку ведь не на уличной одежде приносят.

- Это ужасная инфекция. И она есть даже в немецких клиниках, хотя конечно в меньших количествах. Она действительно не приносится с улицы – на обуви, руках. Достаточно посмотреть на систему водоснабжения в любой нашей клинике: ржавые трубы, протекающие под землёй. Вода не подготавливается, не дезинфицируется. Вот там и проживают эти ужасные синегнойки.
- Синегнойная палочка – это ужасно. К сожалению, она есть и в немецких больницах, хотя там ее меньше. Ни в коем случае она не приносится с улицы на обуви, на руках или во рту. Давайте посмотрим на систему водоснабжения в любой больнице. Трубы ржавые, под землей протекают. Вода в больнице не готовится, не дезинфицируется. Там и живут эти жуткие синегнойки.

Ребёнок в реанимации должен быть вместе с мамой

- В клиниках России ссылаясь на инфекции, мам не допускают к детям в реанимационное отделение.

- Ну это просто пещерный уровень сознания, бред. Инфекции, которым подвержены пациенты, развиваются из больничной флоры, которая воспитывается неразумным применением антибиотиков, некачественным водоснабжением.

- Вы, тоже помещая ребёнка в реанимационное отделение, не пускаете к нему маму?

- Родителей мы пускаем всегда. Как только мы начали свою деятельность мы собрались и договорились: «Мама с ребёнком в любом случае». Она ночует в пансионате или в отделении, но с девяти часов утра до десяти вечера она обязательно со своим ребёнком.

- Считается, что выживаемость благодаря этому повышается?

- На выживаемость это не влияет, но самое главное не ухудшает. И потом какое право мы имеем разлучать человека с родными людьми, особенно когда совершенно не известен исход операции. Это нарушение прав и точка!
За это надо убивать – за ограничение визитов родителей и близких в больницу, особенно в реанимационное отделение. От этого только польза. Родители видят, что врачи работают, ребёнок окружён заботой. Моя твёрдая позиция: близкие обязаны быть в реанимационном отделении.

Рассказать ребенку о его болезни?

- Скажите, на ваш взгляд, дети должны быть извещены о своём болезни?

- Да, конечно. Тем более, что этот диагноз ребёнка пугает намного меньше, чем взрослого человека. Это для него важная информация, потому что вместе с диагнозом он понимает, что он должен лечиться и выздороветь. Если же он ничего не знает о своей болезни, но ему, зачем то колют уколы, от которых выпадают волосы и тошнит, делают больно. Как по другому объяснить всё это ребёнку? Для них лейкоз или опухоль не звучит как приговор, и живут они с этим комфортнее.

- А были случаи, когда родители скрывали от ребёнка диагноз?

- Очень не часто. За лет пять всего один случай. Если родители просят – мы не сообщаем ребёнку. Но это очень трудно. Попробуйте целых два-три года, пока ребёнок лечится скрывать это от него. Случайно посмотрит в историю болезни, на входе в отделении увидит «онкогематология». Это нечестно и глупо. Очевидно одно – человеку никогда нельзя говорить о безнадёжности диагноза.

- А если он действительно безнадёжен?

- Ну, во-первых в детской онкологии и гематологии таких практически нет.

- Но если этот диагноз, и правда, безнадежен? Интернет всем рассказывает, что глиобластома – это конец.

- Это так. И у нас и в Израиле так. Неизлечимые опухоли есть, но есть экспериментальная терапия и это шанс. И если даже не вылечиться, то стать участником исследования, на основании которого затем создадут новые препараты. Да, болезнь может рецидивировать, но человек должен знать, что выход есть и сделано для излечения будет всё возможное, что его не оставят без шанса.

- А если всё, что можно было, уже сделали? Ребёнку нужно сообщать, почему его вдруг перестали лечить?

- Этот вопрос для меня так и остался неразрешённым. Мне кажется, здесь должен быть обман, благородный обман. Хотя за рубежом думают совсем по-другому. Они считают, что ребёнок должен знать, что он возможно умрёт. Да, что может умереть – он должен знать, но что он умрёт обязательно – не должен.

- Если родители скрыли правду от ребёнка, а он начал подозревать и догадываться, что умрёт. Всё окутано ложью, которая отравляет последние дни общения.

- Это правда. Я всегда думаю об этом. Это самое сложное в этой ситуации, когда ребёнок понял и не хочет расстраивать родителей, осознавая свою близкую смерть. Родители же всё также продолжают скрывать правду. Это отчуждение, отсутствие самой настоящей близости, которая в последние дни жизни является самым ценным из всего, что существует на Земле.
В нашем центре всё-таки лечатся, чтобы выздороветь. Если нам точно известно, что у ребёнка нет шанса, мы всегда говорим об этом с родителями. Иногда лучше поехать домой, чтобы побыть с близкими людьми. Многие соглашаются с этим, но большая часть не желает уезжать.

- Может быть, боятся, что там, где они живут, не будет доступно обезболивание?

- Именно так. Склоняя родителей к домашнему варианту, мы конечно же осознаём, что ужасно оказаться в условиях регионального здравоохранения, где и морфина то нет. Люди сходят с ума над кроватью погибающего ребёнка, мы же не можем быть хосписом, у нас очередь.
Отправляя больных в последнее путешествие домой, мы связываемся с местными врачами и отпускаем деток только когда уверены в том, что будет обезболивание, что детей примет больница, где они смогут спокойно уйти… Хотя сердце всегда болит за них…
Детская онкология сталкивается с этими проблемами реже, а во взрослой всё обстоит просто ужасно. Наше государство бесчеловечно в этом отношении. По сравнению с той же Голландией у нас в десятки раз меньше потребление обезболивающих для онкобольных, а ведь это совсем маленькая страна. Люди мучаются, их близкие мучаются.

Квоты, коррупция и пессимизм

- Хирург Рябов поведал нам о том, что квоты остались в прошлом и их проблема в России решена. Согласны?

- Мне неизвестно каким образом она решена. Институт нейрохирургии им. Бурденко закрывается для бесплатного лечения, а затем только за деньги. Может быть, в его институте квоты действуют. А бывает по-другому: сообщают об отсутствии квот, оформляют как платного больного и параллельно квоту.

- Но хоть что-то среди всего этого хорошее есть?

- Прекрасные врачи и медсёстры, которые сражаются и в столице и в регионах за право своих подопечных жить и выздоравливать. Правда оптимизм отсутствует. Браться ему неоткуда. Кое-кто решил, что медицина – это сфера экономики, и она непременно должна приносить прибыли. Больница должна не зарабатывать деньги, а тратить их.
Куда человечество должно тратить деньги? Вкладывать их в здоровье – это невыгодно, потому что окупается только годами жизни, а не деньгами. Что-то нарушилось в голове у тех, кто однажды решил, что услуги должны быть только платные, начал говорить о заработке в медицине.
Безусловно, врачи и медперсонал должны хорошо зарабатывать, чтобы их даже не посещала мысль о том, чтобы получать деньги с пациентов. И к тому же, если обеспеченный человек обратится в скромную больницу и скажет: «Лечите меня. Я заплачу столько, сколько необходимо», - кто будет заниматься его лечением, и чем его будут лечить? Ведь ничего нет: врачей нет, инфраструктуры нет, томограф не работает, препараты не завезли.

Отправить заявку

  1. Имя(*)
    Please type your full name.
  2. E-mail(*)
    Invalid email address.
  3. Телефон
    Неверный Ввод
    Укажите код Вашей страны
  4. Дополнительно
    Неверный Ввод
  5. Загрузка файла
    Неверный Ввод
  6.